Библиографическая Заметка

Прежде чем приступить к предмету настоящаго изследования, мы еще раз оглянемся назад, в глубь доисторических времен. Со времени выхода в свет II выпуска нашей „Пермской Старины “, в печати появился новый труд о Пермяках и занимающей нас стране[1]. Говорим о работе И. Л. Смирнова по истории и этнографии Пермяков.

Эта монография почтеннаго Казанскаго профессора составляет 2-й выпуск IX тома „Известий Общества Археологии, Истории и Этнографии при Казанском университете". Она написана совершенно по тому же плану, как его же: „Черемисы" в VII томе того же издания (Казань 1889 г.) и „Вотяки" (вып. 2-й VIII тома. 1890 г.).

В последние годы не часто появляются в свет в провинции такие систематические труды, посвященные какому- либо одному вопросу, если их и дают наши столицы. Поэтому весьма отрадно встретить в провинции обширную ученую работу специалиста, вооруженнаго эрудицией в избранной области, чуждаго всяких личных тенденций и объективно относящагося к предмету изследования, цель котораго составляет единственно открытие научной истины. Каковы-бы ни были выводы, к которым приходит такой автор, они всегда являются плодом его глубокаго внутренняго убеждения, а не тенденциозным подбором разных фактов, столь часто отличающим работы „ученых" диллетантов. Принцип широкаго сравнительнаго изучения предмета и в этом труде г. Смирнова проведен столь-же умело и последовательно, как и в прежних подобных его работах. Вместе с тем история предмета везде служит у него основной почвой для этнографических выводов, которые являются потому продуктом всесторонняго, широкаго изучения предмета не только в его настоящем, но и в прошлом состоянии и последовательных видоизменениях. Очень важную, существенную сторону в историко- этнографических работах г. Смирнова составляет также предварительное изучение языка того народа, о котором автор трактует, сравнительное сопоставление данных этого языка с родственными ему и строгая обоснованность всех выводов на почве археологии, истории и лингвистики, взятых в совокупности. Само собою разумеется, что такой изследователь считает для себя обязательным и предварительное знакомство с общей и местной литературою вопроса, обозрению которой и посвящено во всех трех монографиях г. Смирнова по нескольку десятков вступительных страниц. К сожалению, все эти научные приемы так мало знакомы нашим заурядным этнографам, обыкновенно понимающим свой предмет в узких рамках современнаго наблюдения над бытом того или иного народа.

В виду высокаго научнаго интереса, какой имеет инородческий вопрос в истории культуры Пермскаго края, мы считаем не лишним привести здесь наиболее существенные выводы автора в его новой монографии о Пермяках, составляющей вообще крупное явление в местной печати.

Выводы, к которым приходит И. Н. Смирнов, служат блестящим подтверждением правильности тех заключений, которыя высказаны мною, после многолетняго изучения вопроса, в „Пермской Старине"—высказаны на основании других источников. И. Н. Смирнов также решительно возстает против отождествления Перми с Биармией, основаннаго на простом созвучии слов, и на основании скандинавских саг и данных лингвистики, относит Биармию к берегам Ледовитаго океана и нижнему правому побережью Двины.

„Этот народ, культура котораго обрисовывается пред нами к сагах, говорит г. Смирнов,- эти Bjarmas не были нашими Пермяками и Зырянами. Почитание Юмала, курганное погребение, согласно с известиями Отера и филологическими данными, которыя констатированы Кастреном, Шогреном и Веске относительно древняго населения Подвинья, заставляют нас считать древних Биармиицев представителями западно-финской ветви" (стр. 12). Всякую попытку отождествить Пермь с Биармиею он считает ученой фантазией. Таковы попытки Эрдмана, Штраленберга, Бардсона и других. Вопреки мнению Шогрена, полагавшаго, что границы племен Коми и Биармийцев первоначально совпадали, г. Смирнов утверждает, что такого совпадения в действительности не могло быть". (стр. 44—45).

Давно следовало-бы установить этот трезвый взгляд на мнимо— великую, пресловутую Биармию, не имевшую ничего общаго с Пермью.

Столь-же трезво, вполне объективно смотрит И. Н. Смирнов на древнюю Чудь и археологическия находки в Приуральском крае. В I выпуске „Пермской Старины",
коснувшись этого спорнаго вопроса о Чуди, я не решился прямо настаивать на непосредственной генетической связи Чуди с Пермью—Пермяками, хотя и привел несколько соображении в пользу этой связи (см.т. I, стр. 26). Г. Смирнов приходит к положительному убеждению, что Чудью назывались предки нынешних Пермяков (стр. 114).

„Мы можем с полным убеждением предположить, говорит он, что в пределах Соликамскаго и западной половины Чердынскаго уезда, так называемыя, Чудския городища и селища принадлежать предкам нынешних Пермяков и старых Коми, а не какой нибудь особой исчезнувшей народности. В этом прежде всего убеждает нас язык"(стр. 118).

Затем он обставляет свое положение массою доказательств лингвистических и историко-археологических и, установив тождество Чуди и Перми, обращается к данным, характеризующим культуру древних Пермяков (стр. 125 и след.)

„Имя Чудь, говорит он на стр. 114, не представляет собою создания народов Пермской группы, а заимствовано ими у Русских пришельцев, которые им обозначали туземное население-. „Памятники, приписываемые Чуди, также говорят в пользу тождества ея и Перми. Крупнейшими из них являются, конечно, городища—кары или карилы". (стр. 115—116).

Относительно находок металлических вещей во всем Приуралье г. Смирнов приходит к тому же выводу, какой высказан мною в „Пермской Старине" (т. I, 50 и другия страницы). Полную самобытность чудской культуры он считает фантазией, утверждая, что она, как и всякая другая, подвергалась многим посторонним влияниям (стр. 72, 139 и мн. др.).

„Та несложная культура, говорит он, которою обладало племя Коми, с очень ранняго времени пришла в соприкосновение с более сложной культурою арийскаго, семитическаго и туранскаго востока. Хронологию этого соприкосновения можно установить приблизительно, благодаря предметам восточнаго производства. Первое место между ними в смысле хронологическаго показателя занимают монеты... Не позже V века, стало быть, прямо или чрез посредство Булгар, в Пермском крае возникло знакомство с Востоком и его произведениями. Чего искали здесь восточные купцы—известно. Они вывозили с севера прежде всего меха, реже мамонтовыя кости, которыя поступали в поделки... Некоторыя из вещей привознаго происхождения могут легко ввести изследователя в заблуждение на счет покупных способностей древней Перми: можно подумать напр, что быт тех людей, которые выменивали свои меха на драгоценныя чаши, соответствовал и во всех остальных отношениях сказывающейся в этих покупках роскоши утвари... но нам указывают на современных Вогулов, о культуре которых не может быть спора и у которых Брем и Финш нашли возле идолов, оловянныя английския и две серебряныя тарелки стараго происхождения" (стр. 139—140). Стало быть, драгоценныя вещи (сосуды, блюда и проч.) выменивались Чудью на меха у восточных купцов для потребностей языческаго богослужения. Проводниками тюркскаго влияния в Пермь служили главным образом Булгары. Изследователи давно уже обратили внимание на сходство многих „Чудскихъ0 и Булгарских вещей. Можно предполагать, что Булгары являлись среди Пермян не только торговцами, но и колонистами. На такую мысль наводит существование селений с названиями „Булгары" на юге Пермяцкаго края, в уездах Оханском и Пермском. Позднее, чем связь с Востоком, зарождаются отношения к славянским племенам Руси" (стр. 144).

Само собою разумеется, что почтенный этнограф— историк посвятил в своем труде значительное число страниц и решению труднейшаго вопроса относительно области распространения племени Коми—Перми (Чудь тоже) в древнейшия времена. В I выпуске „Пермской Старины" я определил границы исторической Перми Великой, как особой области, какия существовали в древней Руси до учреждения губерний; во II выпуске того-же издания указал область распространения пермско-зырянскаго племени на всем русском северо-востоке в ХѴІІ веке. Все свои историко- топографическия заключения я сделал на основании отчасти лингвистических соображений, а преимущественно письменных памятников старины, сохранившихся в весьма значительном количестве и отчасти вновь мною открытых. Признавая все эти выводы „прочным приобретением нашей исторической науки" (стр. 64) вместе с заключениями о Биармии, Чуди, древних чудских памятниках и т. д.,— И. Н. Смирнов отодвигает свои историко-топографическия изследования в глубь доисторических времен, основываясь уже исключительно на почве филологии и лишь местами подкрепляя свои соображения данными доисторической археологии. Имея в виду процесс постепеннаго ассимилирования племени Перми Славянами, в течении длиннаго ряда веков отодвигавших аборигенов европейскаго востока от центра нынешней России к ея северо-восточным и западным окраинам, И. Н. Смирнов естественно раздвигает область распространения племени Коми в доисторическия времена столь широко, что историческая Пермь мною очерченная раньше, является лишь частью огромной территории, некогда занятой аборигенами Коми.

Однако наши изследования ничуть не противоречат одно другому: доисторическая Пермь, естественно, была несравненно обширнее исторической, Пермь сокращалась в своих границах с веками, по мере поступательнаго колонизационнаго движения великаго Славянскаго племени на северо-восток Европейскаго материка [2].

„Отмежевав для Перми (Коми) громадное пространство, говорит г. Смирнов, мы далеки от того, чтобы утверждать, будто она занимала его: 1) одновременно, 2) на всем протяжении, 3) и без соседей—совладельцев. Это—пределы, в которых совершалось в течении веков передвижение племени, после борьбы с более ранними насельниками страны", (стр. 98).

Но об этих более ранних насельниках этнограф затрудняется дать сколько нибудь положительное заключение и только нерешительно заявляет, что таковыми могли быть или Лопари (по теории мадьярскаго ученаго Буденца и финскаго—Коскинена), или, вероятнее, Угры (по теории Европеуса). Основываясь на теории Европеуса, г. Смирнов склонен признать вероятным распространение Угорскаго племени в отдаленнейшия времена на весь бассейн р. Вычегды до ея устья (стр. 106—107). Есть основания думать, что и на территории Перми Великой—Чусовой Угры некогда распространялись гораздо далее на запад, нежели во времена историческия, о чем мы высказали предположение в I вып. „Пермской Старины" (см. стр. 81 и друг.).

Таковы важнейшия историко-этнографическия положения, к которым пришел, путем сравнительнаго изучения предмета, почтенный русский этнограф. Нет сомнения, что этот безпристрастный труд, достойный глубокаго внимания всех ученых, послужит новым чувствительным ударом для тех безпочвенных теорий на счет Биармии, вполне самобытной Чуди и ея культуры, которыя доселе столь упорно поддерживаются в науке, в ущерб исторической истине.
В настоящей заметке мы имели в виду отметить только исторические выводы автора, предоставляя специалистам оценить достоинства собственно этнографической части этого труда[3].

источник: Пермская старина. Вып.3., стр. ІХ-XV


[1] ↑ „Пермяки". Историко-этнографический очерк Н. Смирнова. Казань, 1891 года.

[2] ↑ Границы досторической Перми подробно указаны г. Смирновым на стр. 97 — 98.
[3] ↑ Настоящая заметка предварительно была помещена мною в газете: «Екатеринбургская Неделя» 1891 г. № 25.

Поделиться: