Введение

Приступая ко второму выпуску «Пермской Старины», считаю нужным сказать несколько слов по поводу перваго выпуска моего издания. Появление его в свет в марте 1889 г. вызвало несколько рецензий в столичных и провинциальных журналах и газетах и несколько частных писем ко мне, в которых до известной степени определились те требования, кои я должен иметь в виду при издании следующих выпусков моей «Пермской Старины».

Из всех отзывов о начале работы, потребовавшей сложного и кропотливого труда при обстановке, во многих отношениях неблагоприятствовавшей серьезным занятиям, — я убедился в самом доброжелательном отношении научной критики к задуманному предприятию, что составляет для меня большую нравственную поддержку и побуждает приступить теперь к продолжению издания.

Однако в интересах справедливости и научного безпристрастия, не могу не заметить здесь, что в некоторых случаях мне приписывается г. г. рецензентами то, чего я не утверждал в своей работе и что доказывает только недостаточно внимательное чтение ими всей работы в полном ея объеме. Не входя в полемику с ними по всем частным вопросам, затронутым в моем изследовании далеко не в первый раз, — полемику, которая могла бы увлечь меня слишком далеко, я ограничусь здесь немногими существенными сторонами дела.

Прежде всего коснусь вопроса о методе изследования древнейшей эпохи всякой страны, в данном случае Перми Великой. Два лица мне поставили на вид, будто я преувеличиваю научное значение письменных памятников старины (особенно писцовых книг) и умаляю значение данных антропологии, археологии и других соприкасающихся наук. Действительно, я считаю письменные памятники главнейшей основой истории какой-бы то ни было страны, важнейшим, ни с чем не сравнимым, источником, откуда почерпает история свое содержание: без этого источника никакая история не мыслима. В частности для нашей отечественной истории важнейшими источниками несомненно служат летописи, акты юридические, церковные, грамоты и указы всевозможных категорий, жития святых, а начиная с XVI и ХѴІІ веков — Писцовые, переписные, дозорные, отказные, приправочные книги и другие подобные письменные памятники старины. Без этих последних решительно не мыслима была бы более или менее полная история и нашей Перми Великой. Этот взгляд я провел в первом выпуске своей «Пермской Старины» и буду проводить всегда и везде, где будет это уместно. — Но когда изследуется древнейшая эпоха какой-либо страны, до которой письменные памятники не восходят, то — само собою разумеется — историческая наука обращается за помощью к другим, родственным ей, наукам, выводы которых и оценивает по достоинству. Тут помощь антропологии, археологии и других вспомогательных наук делается существенно необходимой, тогда как для более позднего времени таковая помощь важна лишь условно, если это время обладает уже достоверными письменными памятниками, в сравнении с которыми все прочие источники имеют второстепенное значение. На основании этих соображений я и писал в первом выпуске «Пермской Старины»: «В последнее время вопрос о культуре древней Чуди из рук историков передан в руки натуралистов и разрешается преимущественно на почве естествознания, что в отношении исчезнувших народностей весьма целесообразно в научном отношении. Правда, и многие филологи, особенно финляндские и венгерские, деятельно нанимаются изучением прежних и нынешних финном, но им вряд-ли удастся когда нибудь разрешить вопрос о племени древней Чуди и ея генетическом отношении к другим племенам за полным, совершенным отсутствием древнейших письменных памятников ея языка. Поэтому о древней Чуди и ея культуре остается судить только по вещественным памятникам, добываемым путем курганных раскопок....» (стр. 12). Говорят-ли эти слова о моем желании умалить значение данных вспомогательных наук истории?

Здесь уместно будет отметить характерную черту в исторических студиях нашего времени. Наше время есть эпоха небывалаго в России увлечения доисторической археологией — увлечения, доходящего иногда до крайностей. Увлечение это, конечно, составляет временное явление, знаменует новый важный поворот в историческом знании и является естественным в виду молодости самой науки русской археологии: эта археология на наших глазах только переживает свой юношеский возраст, раскрывая пред любознательными изследователями все более и более обширный горизонт. Но как всегда бывает в пору таких увлечений, рядом с несомненно-важными приобретениями для исторического знания, многими археологами проповедуются столь смелые и гипотетичные выводы из их археологических открытий, что пред ними бледнеют все кропотливые труды ученых, работающих над архивным материалом более позднего происхождения, чем все доисторические «стоянки», «мастерские» с их остатками древнейшего быта, каковы: наконечники стрел, кремневые ножи, топоры, точильные бруски, глиняные сосуды с их орнаментами, бусы, пряжки и т. д. Тут что ни шаг, то гипотеза, одна другой новее и в данное время занимательнее; достоверность, подлинность факта тут незаметно ускользает из вида. И вот в результате получаются рядом с несомненно важными открытиями и выводы в роде того, что древняя пермская Чудь могла заимствовать некоторыя формы для своих орудий, необходимых в домашнем обиходе, из Египта — даже в пору полного неумения пользоваться металлом [1]. Это-ли не смелая гипотеза?! Не требуют-ли такие выводы строгой критической поверки на основании более надежных источников, чем вещественные доисторическия находки, часто случайное созвучие собственных имен и тому подобный материал, открывающий широкое поле для всевозможных предположений? С такими-то смелыми и преждевременными выводами приходится не соглашаться. Сама же по себе и антропология, и археология, и филология и прочия вспомогательные науки истории в известных случаях существенно необходимы для этой последней, чего мы никогда не думали отрицать и в чем нас, поклонников древней письменности, вряд-ли справедливо упрекают.

Другой упрек, обращенный ко мне г. г. рецензентами перваго выпуска «Пермской Старины», касается вечно стараго и вечно юного вопроса о культуре Чуди, населявшей Пермскую страну в отдаленной древности. Мне поставили на вид мое сомнение в существовании самостоятельной пермской культуры. Так, достоуважаемый Е. Н. Бестужев-Рюмин пишет между прочим: «Конечно, сведения скандинавских саг, во-первых, баснословны, и во-вторых, как автор вполне убедительно доказывает, к Перми не относятся. Но нельзя не заметить, что самое добывание железа есть уже признак некоторой степени цивилизации.... Самый факт торговли, самое нахождение драгоценных вещей, из которых многия пошли, говорят, на перелив, тоже не свидетельствуют в пользу полного отсутствия цивилизации в древней Пермской земле» [2]. Из этих слов следует, будто я допускаю полное отсутствие цивилизации в древнейшей Перми. Но к такому заключению я не пришел; я выразил лишь сомнение, вместе с Д. И. Иловайским и некоторыми другими учеными скептиками Биармии, в существовании высокой местной культуры, допуская однако некоторое знакомство первобытных обитателей Перми с железом и бронзой, как положительно убеждают изследования городищ, костищ и «чудских копей», на которыя указал профессор Эйхвальд; только вещи совершенные в техническом отношении (преимущественно серебряные) я считаю продуктом восточной торговли и не местной, а иноземной культуры[3]. Я вооружаюсь только против крайняго увлечения мнимой славой древней Пермской страны. А столь умеренное сомнение в существовании высокой пермской культуры, как известно, и сейчас держится вообще среди русских археологов, что ясно уже из того, что в числе запросов, на которые желательно получить разъяснении последняго VIII Археологического Съезда в Москве, в отделе древностей первобытных был поставлен между прочим такой запрос: «существует - ли Пермский тип бронзовых изделий, как отдельный, и какия черты характеризуют его особенности, сравнительно с типами изделий Булгарских, Мерянских и других?» [4]. В общем по вопросу о культуре древней Чуди я вполне присоединяюсь к следующему возможному пока заключению того же покойного Ал. Еф. Теплоухова, с которым не везде согласен в частностях: «Чудь повидимому стояла на более высокой степени культуры, чем нынешние финны — Пермяки и Зыряне, а именно находилась в торговых сношениях с цивилизованными азиатскими народами в VIII и до XI века при посредстве населявших тогда берега Волги и Камы Болгаров, которые доставляли Чуди из Азии взамен ея мехов: лошадей, индийския и персидския изделия, арабския деньги, серебрянные сосуды, бронзовыя и стеклянные украшения, т. е. такие предметы, которые здесь встречаются во множестве в земле и свидетельствуют о прежнем существовании и степени культуры названного народа» [5]. В III и ІѴ главах моего изследования о Перми Великой в I выпуске «Пермской Старины» я сказал в сущности то же самое, как может убедить внимательное чтение этих глав. Отрицать же существование какой бы то ни было культуры в древней Пермской стране я вовсе не думал: г. г. рецензенты в этом случае допустили ошибку в отношении моих конечных заключений, быть может, формулированных мною не совсем ясно, в чем вину я беру, конечно, на себя.

Затем, как я и предполагал, вызвал возражения еще один важный вопрос, поставленный в I выпуске моей «Пермской Старины» опять таки далеко не в первый раз. Это — вопрос о таинственной Биармии, посильно разрешаемый в моем изследовании в том смысле, что Биармия и Пермь — две различные страны, а никак не одно и то же. Основанное на простом созвучии имен мнимое тождество Перми и Биармии особенно усердно защищает наш известный Уральский писатель Д. Н. Мамин-Сибиряк. В июльской книге «Вестника Европы» за 1889 г. даже появилась его особая статья: «Старая Пермь», в которой автор уделил вопросу о Биармии значительную долю внимания, что заставляет меня подробнее остановиться на этой статье.

На мой взгляд, мнимая слава Биармии есть продукт пылкого воображения поэтов, а потому каждая попытка развенчать это царство чудес и рыцарских подвигов, низвести его на степень обыкновенной финской колонии, существовавшей где-то на устьях Северной Двины, или в пределах новгородского Заволочья, — не нравится поклонникам скандинавских саг, а в числе их и Д. Н. Мамину. Чем же доказывает г. Мамин существование Биармии — Перми? Доказательства эти очень просты и очень знакомы всем, кто занимался когда нибудь этим вопросом. Понятия: «Биармия», «Пермь» и «Пермь Великая» для г. Мамина совершенно безразличны в смысле историко-географическом, так как во всей статье он употребляет их одно вместо другаго. Нам скажут, что автор не имел цели писать свое ученое изследование, а только популяризировал выводы других ученых. Но во 1-х) популяризатор все таки обязан знать современное состояние данного вопроса в науке, а во 2-х) как нам известно, г. Мамин сам занимается археологическими раскопками и собиранием древностей, о чем пишет иногда доклады в наши ученые общества, а потому мы вправе предъявлять к нему большия научные требования, чем к простому популяризатору. Что автор статьи в «Вестнике Европы» сам смотрит на свою работу, как на нечто более серьезное, чем простая популярная статья, ясно видно и из его библиографических замечаний о «Пермской Летописи» В. Н. Шишонко — замечаний, написанных авторитетным тоном, хотя в строгонаучном смысле и несостоятельных, по нашему личному мнению. При таких условиях, мы считаем себя вправе поставить г. Мамину на вид прежде всего заглавие его статьи «Старая Пермь» — заглавие, представляющее в историко-географическом смысле абсурд, так как под этим термином в письменных памятниках известна Вычегодская Пермь, к которой все описание Мамина вовсе не относится, и где он не был. Положим, автор мог употребить выражение «Старая Пермь» в обыкновенном популярном смысле «прежняя» Пермь (думаем, что в этом именно смысле оно и употреблено); но зачем же неосторожной постановкой заглавия вносить новую путаницу понятий в вопрос, и без того чрезвычайно запутанный и настойчиво требующий правильного исторического освещения? Затем, как уже сказали мы, автор не различает понятий «Биармия», «Пермь» и «Пермь Великая», хотя теперь в науке до известной степени уже установилась обособленность этих понятий. Относительно древнейшего населения Пермской земли г. Мамин говорит: «Не нужно смешивать древних Пермичей или Пермитин с иньвенскими пермяками - инородцами: между ними ничего общаго нет — первые составляли в верховьях Камы аванпост волжских серебряных булгар, а последние — какая-то отрасль зырянского племени»[6]. Если так, то древние Пермичи, по убеждению г. Мамина, были одного с Болгарами, т. е. Тюркского, племени. Это мнение новое и потому сильно нуждается в доказательствах; да и самый вопрос об отношении нынешних пермяков к древней чуди пока считается открытым, хотя есть не мало оснований для обратного заключения в том смысле, что нынешние пермяки имеют прямое происхождение не только от «Пермичей» времен св. Стефана (это — несомненно), но даже от древней Чуди. Г. Мамину, повидимому, не известно, что этнографический термин «Пермичи», «Пермяне» впервые встречается только в XIV веке в житии св. Стефана, написанном Епифанием, и только слово «Пермь» — в первоначальной летописи, приписываемой Нестору. Впрочем, в дальнейшем изложении г. Мамин уже противоречит себе и относит древнейших обитателей Перми к угро- финскому племени, доказывая тем самым всю шаткость своих историко - этнографических положений. Резюмируя свои разсуждения, он говорит: «На заре вашего исторического существования весь северо-восток был заполонен угро-финскими племенами, образовавшими полумифическое государство, известное в русских летописях под именем Перми Великой. В исландских сагах оно именуется Биармланд, а англо - саксонский викинг Отер, живший во времена Альфреда Великого, называет ею Биармос. Эта таинственная страна, прославившаяся ценной рухлядью, мехами и азиатскими товарами, привлекала к себе постоянное внимание храбрых викингов»…. [7] Как все это старо и бездоказательно! Откуда же следует, что Биармия и есть Пермь и при том южная Великая Пермь? Ведь пушниной одинаково славились тогда и пермские, и печерские, и заволоцкие леса, а главный склад азиатских товаров был в Булгаре, как это достаточно известно из арабских писателей: Пермь была только посредницей в передаче их дальше — на север[8]. Впрочем в другом месте г. Мамин приводит еще доказательство своего заключения о тождестве Биармии и Перми, указывая на множество вещественных находок в пределах Пермской земли. «По богатству и обилию этих находок в таком глухом углу можно безошибочно заключит, что древняя Биармия действительно существовала — и существовала именно здесь...» (ibidem, 87). На это мы заметим, что еще больше древняго серебра найдено было в Булгаре, находили его и в пределах Башкирии, например в Красноуфимском уезде, никогда не входившем в состав Перми Великой, находили и дальше к северу и западу, за пределами Пермской губернии — короче сказать, находили по всему восточному пути, шедшему с Волги на Двину. Почему же мы должны приурочивать Биармию непременно к Перми? И между тем как в одних случаях г. Мамин столь решителен в своих заключениях, в других он непозволительно скептичен. Вот что пишет он между прочим: «О Чердыни можно сказать, что она вся в прошлом; является даже сомнение, — не преувеличено-ли это прошлое, и даже существовала-ли Великая Пермь летописей и грамот...» (стр. 86). Подобного сомнения никогда не существовало у тех ученых, которые хорошо знают эти летописи и грамоты, не могло существовать потому, что великопермския грамоты в числе нескольких сот сохранились до нашего времени, давно уже существуют в печати и всегда всеми учеными считались достовернейшими правительственными актами. Несколько раньше автор сам же говорит: «Московския грамоты Чердынь титуловали так: «Пермь Великая Чердынь», а потом существовало еще другое название «Старая Чердынь» (стр. 84). Как опять согласить это разноречие в одной и той же статье? При этом я должен заметить, что термина «Старая Чердынь» не встречается ни в одном письменном источнике по истории Пермского края, и я смотрю на него, как на какое-то позднейшее книжное измышление. Мы знаем только «Старую Пермь» по «Книге Большему Чертежу» 1627 г., где под этим наименованием указывается древний Усть-Вымь, исконное средоточие Вычегодской Перми.

***

Ограничиваясь пока приведенными замечаниями и оставаясь, по указанным выше соображениям, при всех прежних своих положениях относительно древней Перми, — считаю нужным указать здесь еще на одну статью о Перми Великой, явившуюся в периоде времени между выходом в свет I и II выпусков моей «Пермской Старины». Говорю о любопытной статье священника Василия Ефим. Попова: «Древнейшие города Перми Великой — Искор и Покча». Как ни скромно издание, в котором помещена эта статья, — «Пермския Епархиальные Ведомости» 1889 г. №№ 19 и 21, — но она в историческом смысле не менее интересна, чем «Старая Пермь» г. Мамина, красующаяся на страницах «Вестника Европы». В. Е. Попов старательно группирует в своем изследовании все, что известно доселе в печати об упомянутых древнейших Великопермских городах, сообщая вновь немало весьма интересных историко-топографических данных, народных преданий о тех местах и сведений, извлеченных из местных рукописей, из дел церковных архивов и других источников. Подобные сообщения имеют важное значение при разработке общей истории целой страны и нужно только желать, чтобы они появлялись в печати почаще. Вероятно, в дальнейшем изложении истории Перми Великой, нам придется ссылаться на добросовестную работу этого обитателя древнейшего села Искора, отлично знающаго глухой и отдаленный уголок бывшей Перми Великой.

***

В виду сложности и новизны предмета дальнейшего изследования, привожу общий план моей настоящей работы. Он покажет читателю, что второй выпуск «Пермской Старины» есть непосредственное продолжение перваго и образует с ним одно законченное целое — первый в нашей исторической литературе опыт связного изложения истории Перми Великой, как особой древне-русской области.


 Примечания автора:

[1] ↑ А. Е. Теплоухов: «О доисторических жертвенных местах на Уральских горах» перевод из «Archiv fur Anthropologie» (November 1870) в «Записках Уральского общества любителей естествознания», том VI, вып. I, стр. 5. (Екатеринбург. 1880 г.)

[2] ↑ Статья: «Новыя явления провинциальной исторической литературы» в «Журнале Министерства Народного Просвещения» 1889 г., май.

[3] ↑ «Пермская Старина», вып. I, см. заключение ΙV главы на стр. 50.

[4] ↑ См. брошюру: «Восьмой Археологический Съезд в Москве 8 января 1890 года в намять 25-летия со времени основания Императорского Московского Археологического Общества». Москва. 1889 г., отдел «запросов», древности первобытные, под № 13, на странице 22.

[5] ↑ «О доисторических жертвенных местах на Урале». Записки Уральского общества любителей естествознания» том VI, вып. I, стр. 1.

[6] ↑ «Вестник Европы» 1889 г. ѴΙΙ, 55.

[7] ↑ ibidem, 91.

[8] ↑ Именно такое значение Чердыни приписывает даже такой хвалитель «Бярмии», как шведский ученый Стриннгольм, усердный последователь Стрален- берга, в своем сочинении: «Походы викингов», в свое время не мало подбодрившем всех апологетов Биармии. См. перевод Шемякина в «Чтениях в Императ. обществе истории и древностей Российских при Московском университете» 1859 г. октябрь — декабрь, стр. 227.

Поделиться: