Закамышловское село Камышловскаго уезда

Закамышловское село Камышловскаго уезда на левом берегу Пышмы и на правом речки Камышловки, которая лишь и отделяет его от города. Берег на котором расположено село, весьма низменный, между тем как Камышлов стоит на высоком берегу с крутым спуском к реке. Оттого из Камышлова на разстоянии 70 сажен от берега уже не видно села, несмотря на близкое разстояние. Волостное правление.

Жители Закамышловской волости принимали весьма большое участие в так называемом картофельном бунте в 1842 году.

За четыре до того года государственные крестьяне поступили в ведение вновь учрежденнаго министерства государственных имуществ и подчинены окружным начальникам этого ведомства. Во многих местах крестьянам не растолковали порядком значения новых учреждений, и они находились в недоумении: зачем у них кроме одного начальства—земской полиции, очутилось еще и другое—окружные начальники, с каким-то управляющим в главе, живущим в губернском городе? и с какой просьбой следует обращаться к которому начальству? Недоумение еще более поддерживалось тем, что земская полиция отнеслась не совсем дружелюбно к окружным начальникам, ответом на неприязнь была неприязнь же, породившая местами настоящую бумажную войну: каждая сторона старалась присвоить себе часть власти, принадлежащей другой стороне, вмешивалась иногда не в свое дело, старалась преувеличить в глазах крестьян свое значение. На первых же порах новое министерство предписало убеждать крестьян разводить картофель и поощрять их к тому наградами.

Но ближайшие исполнители, вместо толковаго убеждения крестьян, местами стали употреблять принуждение. Вскоре за тем последовало распоряжение о составлении у крестьян ежегодно неприкосновенных хлебных запасов на обсеменение полей на следующий год. Требовалось, чтобы ближайшия начальства, разъяснив крестьянам пользу этой меры, отбирали от них приговоры, согласны ли они принять ее.

Между тем в большей части волостей Камышловскаго и смежных уездов писаря, по заведенному издавна обычаю, составили приговоры от имени крестьян на согласие, не спросивши их предварительно о том и подписавши под приговорами из податных тетрадей имена, и представили их к начальству. По ошибке в подписи попали даже имена умерших и находившихся в отсутствии. Начальство стало принуждать мужиков составлять неприкосновенные запасы хлеба, цели которых они нисколько не понимали. Между тем в народе сделалось известно о составлении таких фальшивых приговоров, что и возбудило ненависть крестьян к своим писарям, большинство которых они и без того недолюбливали за произвольныя действия, за выходившую, из пределов законности угодливость начальству и за вымогательство взяток.

В это время какие-то злонамеренные люди распустили в Камышловском уезде слух, будто окружные начальники с писарями, а местами и с участием волостных старшин, продали крестьян графу Киселеву,[1] будто составили от имени крестьян фальшивые приговоры о том, что они согласны идти в удел к графу, и этими приговорами обманули царя; будто заставляют их сеять картофель и заготовлять хлебные запасы на новаго помещика; будто в пользу его потребуется с них оброку с каждаго мужчины по 30 р., а с женщины по 70 рублей и проч. Местами, как я слыхал, какой то прохожий показывал крестьянам листок Земледельческой Газеты (в, заголовке которой находилось, как известно изображение государственнаго горба) с рисунком медных ткацких берд и читал вслух будто бы копию с указа, которым повелевалось заставлять крестьянских баб и девок ткать медными бердами холсты для графа.

Слухи эти передавались быстро из одного места в другое, и вскоре в волостях Камышловскаго, Шадринскаго и Ирбитскаго уездов началось народное волнение. Крестьяне хватали писарей и старшин, и даже простых крестьян, которые не верили ложным слухам, подвергали их жестоким истязаниям, допытываясь сознания в продаже их господину и требуя возвращения фальшивых мирских приговоров. Допрашиваемых били безчеловечно палками, вилами, жердями, вешали за ноги вниз головою, обливали на улице холодной водой (дело было в апреле), перетаскивали на веревках под льдом через нарочно устроенныя для того проруби. Этой последней операции подвергся между прочим один священник, умерший вскоре.

Но попадавшихся окружных начальников и вообще чиновников бунтовщики нетрогали, опасаясь гнева царскаго. Как сказано уже прежде, Закамышловская волость принимала большое участие в этом волнении, которое в особенности было сильно в самом селе. Один молодой сельский писарь (Гурин), умевший благоразумными увещаниями и разъяснениями скоро возстановить порядок в своем сельском обществе, отправившись за справками в волостное правление, задержан был бунтовщиками в с. Закамышловском и заперт (впрочем ненадолго) в арестантскую комнату при волостном правлении, наполненную жертвами безумной народной ярости.

„Здесь представилась мне, разсказывает он, страшная картина: весь пол комнаты положительно был покрыт кровию, и в крови этой лежало человек до двадцати избитых и изувеченных; вырванные и окровавленные волосы их облепляли их лица, шеи, плечи и руки; я не нашел между ними ни одного, у кого лицо небыло бы обезображено. Одни из них лежали молча, другие тяжко стонали. Я не мог сделать ни одного шагу с места близь дверей, где я остановился: буквально не было кругом меня места, куда бы я мог сесть; везде избитые люди и кровь, осевшаяся на подобие киселя.“

В то время в с. Закамышловском, наполненном толпами народа из других деревень, распоряжался всем крестьянин Боровской, умный но малограмотный, вовлеченный в бунт ложными слухами. Но когда Гурин разъяснил ему в волостном правлении все его недоразумения, то он, обратившись к народу сказал:

„Ну, старики, знать-то[2] мы согрешили! Я теперь уйду домой; делайте, как хотите! Если бы писаря делали, как Гурин, мы бы не согрешили; а то они написали фальшивые приговоры, и разбежались[3]: поневоле поверишь всяким слухам, коли сам дела не знаешь“.

Размеры бунта, грозившаго разлиться далеко, заставили начальство принять чрезвычайныя, крутыя и строгия меры: двинуты были в места волнения военныя команды, по приближении которых крестьяне присмирели; заехало губернское начальство, и начались наказания виновных.

В Закамышловском селе экзекуция происходила так:

Крестьяне всех деревень волости собраны были в село и разставлены на площади рядами, каждое общество отдельно. Сельския власти указывали подстрекателей к волнению и вообще более виновных; солдаты немедленно их отделяли, и сильно и продолжительно наказывали палками и розгами. Затем, в наказание сельским обществам, которыя участвовали в бунте, высечено было, но полегче, по одному человеку из каждаго десятка: считали с краю до десяти человек, и приходившийся десятый по счету подвергался наказанию; потом опять начинали счет, и следующаго десятаго постигала та же участь и т. д. При этом, в торопях, наказано было несколько человек совершенно невинных и нисколько не участвовавших в волнениях. Но разбирать было некогда; да и притом в лице их наказывалось все их сельское общество[4].

А ведь будь тогда в атом крае между стариками крестъянами побольше грамотных, будь побольше хороших сельских школ с толковыми и истинно доброжелательными к народу учителями, подобный нелепый бунт был бы немыслим!


[1] ↑ Гр. Киселев был тогда министром государственных имуществ.
[2] ↑ 3нать-то на здешнем наречии значит: вероятно, должно быть.
[3] ↑ Закамышловской волостной писарь скрылся в самом начале волнения; многие другие писари сделали то же самое.
[4] ↑ Деви, Картофельный бунт в Пермской губернии. Русская Старина 1874 г, № 5. Ср. также: Зырянова, Шадринский уезд в апреле 1842 г. (в Пермском Сборнике, кн. 11, 1860) и статью Н. Н. Колюпанова о том же бунте, напечатанную (как помнится) в Вестнике Европы года два тому назад.

Печатается по: Н. К. Чупин "Географический и статистический словарь Пермской губернии", 1873, том I

Поделиться: